Люди в белых халатах

Люди в белых халатах

Когда на рассвете сквозь клочья тумана проступают пожелтевшие осины и багряные клены, я, набросив старое кургузое пальтецо и сунув ноги в холодные резиновые сапожки, выхожу на двор. Я уже большой, мне почти четыре года. Поэтому иду не на горшок, а в деревянную кабинку с утепленным сидением, что между летней баней и дровником. Зевая и потягиваясь, из будки неохотно выбирается Рекс и сопровождает меня, не забыв при этом лизнуть прямо в лицо.

Вернувшись в хату, прилипаю к печи — вот уже несколько дней, как её затопили из-за сырой погоды. Мама хлопочет на кухне. Быстро одеваюсь, сажусь за стол. Передо мной стакан топленого молока, ломоть хлеба и два кусочка сахара-рафинада. Это вкусно, но горячее молоко… Меня поторапливают, пора идти в детский сад.

Мы идем пешком. Сначала по переулку, пахнущему дымом, навозом, мокрой землей и ботвой, между наволгшими кустами бузины и сирени. Затем вверх по острой и неровной брусчатке Колодезной улицы, потом вниз — по Кирова. Поворот направо, под высокие тополя на Егорова. Сквозь их кроны из-за серых холодных туч вдруг проблескивает солнце. Я, задрав голову, смотрю на него и безмятежно улыбаюсь. А мама не улыбается, она после ночной. Ей, наверное, очень хочется спать. Но сегодня вести меня в сад больше некому — дед захворал, отец — в командировке. А может, ей гложет сердце предчувствие какой-то беды?

Мы подошли к большим железным воротам, вошли в опустелый по-осеннему двор. Завизжала и закрылась за мной угрюмая дверь, ведущая в младшую группу. Воспитательница в белом халате помогла разуться и ввела за руку в светлую, но еще плохо прогретую комнату. Ура! Мне сегодня повезло. Здесь только одна девчонка. Значит, я первый начну играть чудесной пожарной машиной, так манящей к себе красным лаком и серебристым никелем.

Это случилось после обеда, во время дневного сна. Я проснулся от детских стонов и плача, оханий воспитательниц и причитаний нянечек. Вокруг происходило что-то непонятное: кто-то несся з горшками из туалета, кто-то собирал корчащихся на полу детей, а директриса кричала в трубку телефона: «Где машины?! Давайте быстрее! Я не знаю, что делать! У меня уже две группы…». В этот момент я попытался встать с постели, но голова закружилась и меня тут же стошнило.

И хорошо, что так. Доктор потом говорил маме, что я легко отделался. Как теперь понимаю, именно благодаря тому, что не очень добросовестно ел то, что подали на обед. Меня выписали из больницы уже через две недели, остальных — через месяц. А детсад закрыли на карантин — обнаружили дизентерийную палочку. Хм, палочку… Тогда кроме высокой температуры меня мучил вопрос: что за палочка такая, которая ударила сразу всех. И кто её принёс? И где прятал? И за что такое наказание — каждый день по три укола?

Подступала зима… В саду под вечер сиротливо серели мокрые деревья, нахохлившиеся воробьи жались по кустам, на огородах противно кричали и копошились вороны, а по утрам на земле изморозь выводила первые узоры.

Однажды таким холодным субботним утром меня повели в парикмахерскую. Не знаю, может, и до этого кто-то упражнялся с моими кудряшками. Не помню. Но этот визит отложился в моей памяти.

Парикмахерская располагалась в маленькой комнатушке одноэтажного кирпичного дома, что стоял на углу какой-то глухой улицы между кладбищем и межрайбазой. Нас встретил невзрачного вида мужчина в белом, но неглаженом халате. Дед Николай, видимо, был здесь постоянным клиентом. Сначала постригли его. Потом стало происходить что-то странное, что было для меня в диковинку. И даже пугало…

Угрюмый парикмахер открыл длинное лезвие, похожее на нож, и стал размашисто водить им по какому-то толстому кожаному ремню. Я сжался на стуле в углу у вешалки, мой страх усилился. И до этого у меня не было большого доверия к людям в белых халатах. А тут такое — то ли этот дядька собирается резать моего деда, то ли меня отхаживать этим страшным ремнем? Наверное, я начал хлюпать носом, потому что дед Николай вдруг повернулся на крутящемся кресле и, глядя мне в лицо, сказал: «Нэ бийся, глупый, мэнэ зараз будуть брыть. Це шоб я був гарный и красывый!». Потом я с удивлением смотрел, как его лицо в зеркале стало обрастать пышной мыльной пеной, как парикмахер мелкими движениями с разных сторон снимал её и стряхивал в таз, как прикладывал распаренное полотенце, как наносил какую-то мазь к местам порезов. И вот наконец помолодевшее лицо деда засияло и залоснилось гладкой кожей под струей «Тройного» одеколона.

Он еще раз посмотрел на себя в зеркало и сказал: «Оцэ добрэ. Як огурчик! А тэпэр ты!». Я насупился. Потому что вообразил, будто меня тоже начнут мазать белой пеной и брить. А когда мрачный парикмахер спросил: «Как будем стричь — «Канадка», «Под бокс», «Под ноль» — и вовсе заартачился. Беда в том, что я мыслил тогда словообразами. Первое название, произнесенное как «канатка», соединилось у меня с канатом, а второе просто повергло в шок — неужели из меня сделают боксёрскую грушу? Дед постоял, подумал немного и изрёк: «Ну… то бис з ным! Нехай тебе твоя баба Этька зводыть! Пишлы додому, а то вже чергу зибрав!».

Дома мама сказала: «Ладно, пострижем его перед днем рождения. А пока ходи так. Всё-таки холода на носу». Я посмотрел на нос, но ничего там не увидел…

А уже через месяц сад, дома и всё вокруг утопало в пышном снеговом убранстве. На выходные отец отвёз меня к своей маме, бабушке Этель. Квартира её была на улице Яна Томпа, в небольшом домике, где проживали тогда три семьи — одинокая сморщенная старуха, ужасно похожая на Бабу Ягу, тётя Люда с детьми и мужем и бабушка с дедом Ефимом. Он был неродным моим дедом. С ним бабушка сошлась после войны. Их объединило общее горе: пока Ефим Кононович воевал, его семью и близких уничтожили гитлеровцы, а мой дед Роман, все его братья, как и бабушкины, полегли на фронте.

Из-за этого, а может из-за двух тяжелых ранений дед Ефим был человеком замкнутым, малоразговорчивым. Но в хорошем расположении духа любил пошутить, сыпал прибаутками, поговорками, фразами из каких-то не известных мне песен.

И вот утром, уже во время завтрака, меня стали готовить к посещению парикмахерской. К чаю бабушка подала любимое мной розовое варенье и печенье с корицей. А дед Ефим, как бы между делом, сказал: «Если будешь хорошо себя вести, подарю тебе на день рождения трофейный ножик». Он знал: маленький изящный перочинный ножик с тёмно-красной накладной костяной ручкой был моей заветной мечтой. На что бабушка заметила: «Старый дурак, ты хочешь, чтобы ребёнок порезал пальцы?». Я тут же взвился: «Нет, нет, нет! Я умею! Я буду вырезать лодочки и строгать карандаши!». «Ладно, посмотрим, — ответила бабушка, — одевайся». А дед Ефим стал напевать: «Разодет я, как картинка. Я в японских ботинках, в русской шляпе большой и с еврейскою душой!».

Воодушевленный я вышел вслед за ним на улицу, и мы — он, прихрамывая, а я вприпрыжку — пошли по хрустящему от мороза снегу. До парикмахерской было рукой подать, всего полквартала. Но когда мы дошли до лестницы из пяти ступеней, дед Ефим, поставив ногу на первую, попросил немного подождать — его мучила сильная одышка.

Когда мы вошли, над дверью сверху приятно забренчал колокольчик. Тут же навстречу нам из кресел поднялись два улыбающихся парикмахера. Тот, что помоложе, произнёс: «Здравствуйте, уважаемый! Вы сами стричься? Или за вас этот апунэм?* Как тебя зовут, моряк-с-печки-бряк?». В этот момент я был уже раздет и стоял перед ним в новеньком черном мичманском костюме.

Я ответил и смело посмотрел по сторонам. Эта парикмахерская мне уже нравилась. Здесь было тепло и красиво. Запах одеколона стоял совсем другой, нерезкий. Между зеркалами приглушенно горели бра. Потом зажглись обе люстры, я увидел кафель, изразцовую печь с диковинным орнаментом, а черноусый улыбающийся мастер уже усаживал меня в большое  кожаное кресло. «Э-э, нет, вы здесь утонете, капитан, — сказал он. — Ладно, тихо, ша! Мы поднимем вас на капитанский мостик». При этом он достал табуреточку, поставил в кресло и удобно усадил меня. Потом повернулся к деду: «Что нынче носят моряки-черноморцы?» И тут же ко мне: «Ваш папа — спортсмэн. Думаю, вам не повредит скромная спортивная причёска «Полубокс». Или вы будете сомневаться?». Дед Ефим одобрительно махнул рукой и пошел в подсобку беседовать с тем, что постарше, похоже, давним приятелем.

Я потом часто ходил в эту уютную парикмахерскую на улице Яна Томпа, предпочитая стричься именно у Яши — так звали этого мастера-балагура. Последний раз я был у него лет десять назад. Но уже не в Кировограде, в Холоне. До этого мы не виделись около тридцати лет. Но, открыв дверь своей двухкомнатной квартиры, Яша тут же узнал меня: «Вы сильно похожи на папу, а я его знаю, как облупленного, шоб он был здоров! Заради того, шо вы здесь, я готов взять с вас десять шекелей. — Он надел белый накрахмаленный халат. — Ну, как? Полубокс? Или будем сомневаться?».

*Лицо (идиш). Здесь: в значении «персона».

Добавлено на сайт 30 ноября 2011 года

Комментировать

Здесь еще много прекрасных стихов, интересных статей и красивых фотографий!

Створення сайту - kozubenko.net | За підтримки TribesTV и Novostejki

₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪₪